События,
анонсы
linia
linia
linia
           Все событияicon
RSS ВКонтакте twitter facebook livejournal ask.fm

Виктор Бердинских: История русской поэзии. Модернизм и Авангард

История русской поэзии. Модернизм и Авангард

Виктор Бердинских
Книга профессора и писателя Виктора Бердинских посвящена модернистским и авангардным течениям в русской поэзии XX века. «Старшие» и «младшие» символисты, акмеисты, футуристы и имажинисты, обэриуты и те, кто не входил ни в одно из литературных течений, — перед нами портреты более сорока русских поэтов. В истории русской литературы, невероятно урожайной в XX веке на великую поэзию, они считаются поэтами разного уровня, но в любой другой стране едва ли не все они были бы звездами первой величины. Верно сказано: «Если чем и оправдается XX век перед Богом, так это русской поэзией...»
Книга предназначена для самого широкого круга читателей: студентов, учителей, старших школьников, интеллектуалов и просто ценителей русской поэзии.
В корзину
430.00 руб.
ISBN 978-5-91678-174-8
М.: Ломоносовъ, 2013, 480 с., пер., формат 145х215 мм

Электронную книгу:
Виктор Бердинских «История русской поэзии. Модернизм и Авангард» можно заказать в формате: pdf djvu fb2

300.00 руб.

Ампир в русской поэзии

Период с 1830-х до 1890-х годов смело можно назвать эпохой «русского ампира». Мы сознательно отбрасываем при этом термин «реализм» — в силу его аморфности, невнятности и спекулятивности содержания. К тому же этот термин, в сущности, неприменим ни к архитектуре, ни к живописи, ни к музыке своей эпохи.

«Русский ампир» — это вершина отечественного классического стиля, воплощенного и в таких ярчайших монументальных его архитектурных образцах, как арки Главного штаба, Университета, Сената и Синода в Санкт-Петербурге, и во множестве более «интимных» артефактов. Торжество классицизма завершилось в России лишь в конце XIX — начале XX веков. И на смену пришел модернизм. Катастрофизм и апокалиптичность сознания сменяют историзм позитивистов, их вера в непрерывный прогресс.

Невероятный взлет этого рафинированного мутанта отечественной культуры был, несомненно, предчувствием тотального краха державы, тектонического сдвига мощных опорных плит и фундаментальных основ российского социума: «И вершина колобродит, обреченная на слом». Думается, что беспрецедентная (сродни эпидемической) по своей широте гениальность поэзии той эпохи как раз и явилась своеобразным «прорывом вверх» — ведь будущего у этой обреченной культуры в только что наступившем ХХ столетии уже не было. Это впечатлило тогда и потрясает до сих пор весь мир — в его гуманитарно-образованной части. Но спасти саму эту культуру, ее носителей и творцов — от приближающегося «железного века» и половодья его «окровавленных рек» — не могли уже никто и ничто.

А. Ахматова в своих стихах 1959 года удивительно точно сказала:

…Из-под каких развалин говорю,
Из-под какого я кричу обвала!
Как внегашеной извести горю
Под сводами зловонного подвала!

В России 1917—1930-х годов были физически истреблены два-три поколения квалифицированных читателей - уничтожены просто по причине своего «непролетарского» происхождения. Но ведь бурная смена удивительно оригинальных поэтических школ «свалилась на голову», по сути, именно этих читательских поколений. Воспринять все это в лихорадке стремнины общественного развития и социальных катаклизмов - он (читатель) явно оказался не в состоянии в 1900-х - 1920-х годах. Из этой аудитории выжила лишь очень малая часть. Поэтому все эти свои поэтические богатства Россия медленно «пережевывала» вплоть до конца ХХ столетия. Как и что было ею воспринято, а что (порой не менее, но гораздо более ценное) оказалось отброшенным - в силу исторических реалий бурного века? Это — только одна сторона проблемы, волнующая автора данной книги.

Важен и момент ураганного оглупления, примитивизации литературы и поэзии страны — под мощным нажимом и контролем власти в эпоху советской «культурной революции». Приход многомиллионного низко квалифицированного читателя в 1920—1950-е годы стал, с одной стороны, победой массовой грамотности, а с другой — снижением всех и всяческих качественных планок. Малограмотный талант, воспевающий государство и его победы, засорял мозги не менее, чем писаревские теории 1860-х годов, отвергавшие высокую поэзию в принципе. Но все же инстинкт в душах людей требовал настоящей духовной пищи, и благодаря этому тяга и интерес к подлинной поэзии в стране никогда не прерывались, хотя число ее читателей существенно варьировалось.

Есть и третья проблема...

Обращаясь к прошлым эпохам, мы изначально бессильны ощутить животрепещущую их ткань, а значит — понять место, роль и смысл поэзии в этой «живой жизни». Мемуары современников также могут дать лишь весьма ограниченное представление о «биении пульса» той или иной эпохи.

Пронзительно осознавал это И. Бродский («Письма римскому другу»):

...Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Множество замечательных русских поэтов первой четверти ХХ века, столь не похожих друг на друга, — это поэты не на одно, а на несколько поколений, очень мощные и прочные, вознесенные вскипающими волнами своего таланта и гения. Их время — узловой период русской литературы и культуры, давший тот посыл и тот толчок для развития всех областей нашей жизни, которые ощутимы и по сей день. Русский литературный процесс явно периодичен. Полтора десятилетия «золотого века» поэзии 1810—1820-х годов сменяются торжеством прозы — всерьез и надолго.

Историко-социологический реализм середины — третьей четверти XIX века, прославивший русскую литературу во всем мире, по меткому замечанию Е. Эткинда, опирался на обращение к человеку в его реальности, психологической, жизненной, вещественной, материальной, обожествленной и разросшейся до тотальности в своей включенности в систему общественных связей.

Но, спасая живую личность человека от надмирности романтизма, реалисты искажали ее не менее, чем романтики. А вот в русской поэзии, развивавшейся параллельно прозе, человек важен не как социальный феномен, «общественное животное», а как носитель души — то есть идеального начала жизни. В поэзии человек остается лицом к лицу с Вечностью и бесконечностью мироздания, Жизнью и Смертью, Любовью и Богом, преодолевает метафизическую бренность бытия... Поэт действительно «вечности заложник, у времени в плену» (Б. Пастернак).

Взлет русской поэзии первой четверти ХХ века, когда она вновь стала господствующим жанром литературы, сменился надолго приматом прозы, хотя развитие поэзии подспудно продолжалось и в тяжелейших условиях деспотической цензуры тоталитарного государства, всесторонне поработившего личность. Послесталинская «оттепель» раскрепостила общественный интерес и вкус к поэзии. Начался ее новый взлет, опиравшийся, кстати, и на наследие Серебряного века.

Хотя в самом ходе развития отечественной (советской) поэзии — после событий 1917 года, Гражданской войны и, по сути, до конца ХХ века — возобладала эклектика.

* * *

Если XVIII век — это горластое детство русской поэзии, XIX век — благонравная юность, то конец XIX — начало ХХ столетий (Серебряный век) — буйная молодость с ее дебошами и загулами, а эпоха Бродского — сразу золотая старость. Периода зрелости, по сути, не случилось: его подменило время «золотой клетки».

Ограничения в свободе творчества были настолько серьезны, что отечественная поэзия, помещенная под домашний арест советской идеологии, не могла развиваться естественно и плодотворно.

Впрочем, более подробно речь обо всех этих явлениях и течениях пойдет далее — применительно к конкретным историческим периодам.

Виктор Бердинских - другие книги:



Виктор Бердинских


Виктор Бердинских


Виктор Бердинских